“Сжечь трухляшечки”: фотопроект, вызвавший боль и ярость

Давно у современных фотопроектов не было столько неравнодушных зрителей. “Вешать”, “стрелять”, “прибить гвоздями к бревнам и сжечь” - много чего отменно доброго всего за пару дней было сказано в адрес московского фотографа с международной известностью. А всего-то надо было для славы: поджечь выселенную деревню и опубликовать красивые снимки пожара. Жест получился, кажется, сильнее, чем рассчитывал автор: в деревнях сейчас живут уже немногие, но для большинства это все-таки свое, родное: воспоминание, мечта или хотя бы национальный миф. Конечно, это по-русски: взять и сжечь А было так: сначала появилось интервью (http://www.colta.ru/articles/art/16662) фотографа Данилы Ткаченко, в котором он описал свой последний по времени арт-проект под названием “Родина”. Съемки проходили в заброшенных деревнях (где – фотограф не назвал), дома в которых Ткаченко поджигал в качестве художественного жеста. Чтобы, по его словам, освободиться от ностальгии.

Данила Ткаченко, фотограф

– Вот ты попадаешь в деревню, в которой жили люди, видишь их вещи — письма, фотографии, кучи журналов и газет, и вся эта трухляшечка начинает тебя захватывать, очаровывать. Можно засесть на чердаке и сидеть там сутками. Я провел много времени в этих домах. Там нет электричества, но есть нормальная постель и печь.

И вот ты там сидишь, копаешься целыми днями и погружаешься в некое замутненное состояние. Такую тарковщину. Есть у него это состояние сновиденческого блуждания. В какой-то момент я решил расстаться с этим радикальным образом. Конечно, это по-русски: взять и на хрен сжечь. Нелогично и неправильно, но я и не претендую на какую-то правильность.

Я — текстовый блок. Нажмите кнопку «Редактировать», чтобы изменить этот текст. Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.

Интервью, размещенное на “общекультурном” сайте, попалось на глаза защитникам культурного наследия. И здесь стоит удивиться разобщенности нашего культурного ландшафта: имя Ткаченко – звездное для фотографического сообщества (еще бы, многочисленные выставки, благожелательная критика, в 25 лет уже лауреат WorldPressPhoto!), в среде краеведов оказалось совершенно неизвестным.

Поэтому, увидев интервью и познакомившись через него с проектом “Родина”, защитники наследия рассердились по-настоящему. Тем более, что сам Данила вскользь упоминает, что их с ассистентом в деревнях “принимали за “Архнадзор” (самое известное из современных обществ защиты культурного наследия, работает в Москве).

Я тут хочу деревню спалить – как бы узнать список собственников

Если вчитаться в биографию Данилы Ткаченко и посмотреть его предыдущие работы (например, самый известный его проект “Побег”, за который он и получил международную премию), то до некоторой степени понятно, кто перед нами: молодой, несколько интровертный художник, для которого истина, во-первых, познаваема человеком, а во-вторых, намного важнее других людей.

– Я не хотел бы говорить о Даниле и его последних проектах, – сказал “Правмиру” один из коллег Ткаченко по цеху, – Мне кажется, здесь незаметно для себя он переступил некую черту. И сейчас оценивать эту работу придется уже юристам.

Юристам обсудить и правда есть что. Во время съемки проекта “Родина” было сожжено как минимум полтора – два десятка деревенских домов. Это видно по самим фотографиям. Но ведь даже в нежилой деревне каждый участок и дом кому-то принадлежит! Либо владельцы живы и живут в городе или большом селе; либо умерли, но остались наследники; либо, наконец, если наследников не осталось, владельцем земли и дома становится государство.

Обязательно к прочтению:  Храм блаженной Матроны на ул. Софьи Ковалевской

Во всех этих случаях фотограф, чтобы его акция была легальной, должен был либо выкупить эти дома, идущие под “кремацию”, либо хотя бы получить согласие владельцев на их уничтожение. Плюс к тому – разводить “костер” такого масштаба в лесной полосе очень небезопасно: это грозит лесным пожаром и уничтожением совершенно незапланированных, полностью жилых домов и целых деревень. Не обязан ли был художник перед тем, как поджигать дома, обеспечить присутствие пожарных – так, на всякий случай?

А теперь представьте себе картину: молодой хрупкого сложения москвич в очках (правда, на черном джипе – в интервью он рассказывает, что ездил по деревням с крепким бородатым ассистентом и на солидном внедорожнике). Заходит в дверь сельской администрации (по-старому сельсовет, распоряжается целым “кустом” деревень, часто вымерших), стучится в кабинет к главе и спрашивает: мол, как бы мне узнать список собственников домов в деревне Невстанихе? Зачем? Да я, это, художественный проект делаю. Хочу их спалить для привлечения внимания к гибнущей деревне!

Напротив – сидит глава администрации. Прожженный мужчина лет 50, хозяин, например, подпольной (или легальной, но работающей на подпольном сырье) лесопилки. Или женщина такого же возраста и характер – “фронтом командовать”. Думается, самым мягким, что услышал бы фотограф в таком случае, было бы: “Иди отсюда, мальчик, пока не врезали”. Жечь он будет. Для привлечения внимания. Да шел бы он!..

Но есть, конечно, более реалистичный вариант. Те же, там же, только в руках у москвича конверт с деньгами. “У вас есть совсем нежилая деревня? Мы тут кино снимаем, для международного фестиваля, нам нужен красивый кадр с пожаром в сельской местности. Можно? А вот вам и денежка”. Тут, конечно, ответ может быть другим: ну, есть такая, совсем нежилая. Сто лет никто этих домов не хватится, да и вообще, может же и от молнии сгореть. Давай, ладно, снимай свое кино. Только чтоб ни звука, что снимал здесь!

В такой вариант – можно поверить (в отличие от первого). Но разве это называется “заручиться согласием собственников”? Про совсем легальный вариант – узнать о владельце каждого дома, договориться, заплатить – не хочется даже говорить: кто хотя бы пытался купить дом в деревне, понимает, что на это уйдут месяцы и как минимум сотни тысяч (если не миллионы) рублей.

Но деревни сотнями горят из-за поджогов, а виноваты не художники

Впрочем, тут и вправду пусть разбираются юристы. А наше дело – восприняв художественный жест и дернувшись от боли (а возмущение – тоже, конечно, род боли!), подумать: что же на самом деле происходит с русской деревней, о которой Ткаченко прямо заявил, что “уже мертва и смердит”. И лучшая участь для старого уклада (а что, как не уклад в целом, символизируют эти дома?) – сгореть в очистительном огне, уступив место новому.

Александр Трифонов, регионовед, исследователь заброшенных деревень и трактов

– Тезис Ткаченко не очень верный. Не вся русская деревня умерла. Южная – живее всех живых. Я имею в виду черноземную зону, а особенно южнее Белгорода. Другое дело – северная: она была связана с иным типом жизни, который ушел навсегда и не вернется. Это такой уклад: живем в большой избе, вокруг лес и река, до города 100 верст, дорога не асфальтированная, из достижений цивилизации, которые там могут быть доступны – разве что электричество, мобильная связь и интернет.

Этот уклад уходит и в других странах похожего климата. Возьмем Скандинавию ту же. Там процесс урбанизации шёл немного быстрее нашего. В результате:  стоит деревянная церковь в Лапландии, к примеру, вокруг лес, камни и ни одного человека. Туда сделали туристический пеший маршрут, минимум 5 километров пешком.

Сохранить вымирающие и вымершие деревни – утопия. Деревянные дома не сохраняются без человека. Рано или поздно подгнивают, крыша течет – рушатся. А туристический маршрут в каждую деревню не построишь, потому что там смотреть, по сути, нечего.

Вывод простой: нужно выявлять и спасать памятники архитектуры, перевозя их в музейные пространства.

А на землях Русского Севера и даже отчасти средней полосы – со временем восстановится природный ландшафт, легкие планеты, Великий Русский Лес. Для сельского хозяйства, увы, северные почвы слишком малоплодородны. А в мире – перепроизводство сельхозпродукции.

Лес – это, кстати, не страшно и не унизительно. Север Руси был таким до середины XVIII века, когда численность населения выросла. Сейчас в тайге можно вести правильное лесное и охотничье хозяйство, в результате чего и воздух станет чище, и древесина станет возобновляемым ресурсом. Восстановится популяция лесных зверей. Север станет популярным для туристов, как в Канаде: редкие маршруты для подкованного для жизни в тайге туриста. А к перспективам экопоселений горожан я отношусь скептически: мечта поселиться в деревне характерна для очень узкой прослойки населения. Которая помечтает, да и пойдет кофе пить в “Старбакс”.

Старые города – Вологда, Устюг, Тотьма – конечно, останутся. Дороги-то есть, есть инфраструктура. При должных капиталовложениях Великий Устюг сравним с той же Лапландией – в нее вкачали миллионы, но теперь она держится на плаву. Но деревни – они уже практически вымерли, на месте большинства из них – урочища. А урочище – это практически часть природы.

Отдельно хочу отметить, что деревни сотнями в год горят из-за поджогов. И варварством этим занимаются вовсе не художники – а сборщики металлолома. Нелегальные, конечно. Охотники за черметом – я наблюдал их во время экспедиций – не самые приятные люди. Они жгут деревни, чтобы было просто легче выкапывать железо.

Жгут, потом экскаватором снимают дерн. Вместо деревни – полянка с рытвинами, откуда и вынимают остатки механизмов, разные железки. Вместе с домами гибнут и деревья, стоящие рядом с урочищами. Так что проект Ткаченко – это еще цветочки…

Любовь – вот что хочется видеть при констатации смерти

При этом есть энтузиасты, которым удается вдохнуть жизнь в деревенский уклад, сохранить не просто дома, но атмосферу традиционного села. Хороший пример такого, с любовью, отношения к деревне – Пожарище Нюксенского района Вологодской области. Здесь с конца 1980-х годов идет грамотная этнографическая работа, в результате которой возрождены не абстрактные – а именно местные календарные обряды.

Обязательно к прочтению:  Молитва с научной точки зрения

Сейчас искусство часто становится медиаискусством, то есть его задача – создавать образы, которые потом транслируются прежде всего в СМИ, в интернет-сетях.

И здесь уже картина выходит за пределы арт-поля. Человек может не считать ее искусством, но может воспринимать ее как нечто важное и волнующее.

Так, Данила Ткаченко обращает внимание на эту гибель деревни, на то, что ее уничтожает индустриальная цивилизация. Но тема это совсем не новая – ее поднимали художники еще в застойные времена с конца 1960-х – 1970-х годов. Ткаченко доводит эту тему до конца и превращает ее в огненный апокалипсис. Глядя на его фотографии, возникают ассоциации с фотографиями и кадрами фашистских карательных акций. Но там речь шла о живых деревнях, об уничтожении живых людей и деревень под корень. А этих деревень. Что на фотографиях Ткаченко уже давно не существует.

Сказать, что он поднимает эту проблему? Эту проблему уже 50 лет назад все подняли. И Ткаченко закрывает тему, выступает в роли конечного утилизатора в данной ситуации. Потому что, что можно с этим сделать? Это можно возродить, можно оживить эту историю? Я не очень в этом уверен, это уже мертвая история, вот в чем дело.

Но любой из подобных художественных жестов имеет отношение к этике. Если кто-то пострадал или что-то пострадало во время создания арт-объекта, то да, это акт вандализма. Пострадали дома? Их уже давно не существует.

Но, с точки зрения любования картинками – это уже вопрос даже не к художнику, а к зрителю. Нравится зрителям зрелище горящих домов? Ведь оно выглядит завораживающее, им пользовались в том числе при создании и кинофильмов. Венецианцы, да и не только они, любовались городскими пожарами. Сам по себе пылающий огонь притягивает человека первобытной гипнотизирующей дикостью. Нацистские фильмы были построены на апокалиптическом образе мирового пожара, завораживающего человека.

Обязательно к прочтению:  Центральный федеральный округ лидер по шизофреникам

Дело каждого – понять, что исчезает в этот момент в языках пламени. Картинка красивая, а зрелище – ужасающее, хотя художник себя успокаивает тем, что там уже давно не живут люди. Он ускоряет исчезновение, утилизирует, по сути, переводит реальность в картинку.

Данила поднимает и другой важный вопрос: то, что памятники архитектуры нужно реставрировать. Его серия «Монументы» имеет виртуальное еще измерение, он их переводит еще в виртуальную реальность, показывает, как можно с ними работать. Это интересные образы. Все его серии очень разные. Сам по себе художник интересный. Вопрос, войдет ли он в собрание? Это решает экспертное заключение. Я могу сказать, что потенциал у него есть.

В случае с Данилой Ткаченко, я вижу, что у него есть свои собственные подходы. Да, он дошел до какого-то радикального жеста, но он интересно работает с пространством, с теми образами, которые он находит в реальности. Потому, что есть художники, глядя на работы которых кажется, что они вообще ничего вокруг не видят – они герметичны. Ткаченко не герметичен.

Станут или не станут те или иные произведения частью собрания Третьяковки – решает экспертная комиссия, исходят, прежде всего, из того, какой смысл добавляют эти образы в собрание Третьяковки. Имеют они историческую значимость, как другие работы, которые уже представлены в собрании? Символизируют работы художника какой-то очень важный момент в истории?

Да, в какой-то степени все ощущения, которые есть у традиционалистов и художников, работающих в поле современного искусства, берут начало с конца 60-х годов прошлого века. Но сегодня это часто уже другие ощущения: мир кардинально переменился. В современном глобальном мире нет такой веры в торжество науки и космоса. Много своеобразных постапокалиптических настроений. Этот постапокалипсис и выражает в своей серии Данила Ткаченко.

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*